Двое в комнате. Я и Левин...

Это не совсем верно, в комнате при нашем разговоре присутствовал ещё случайно заглянувший на огонёк мой внук. И Александр Левин был не «фотографией на белой стене», а вполне осязаемым, интересным и остроумным собеседником. И не он слушал мои рассказы о работе адовой по созданию либеральной общины, а наоборот, я внимал ему. Частью услышанного хочу поделиться.


 Я знаю Александра давно, ещё по курсам немецкого языка, которые он с женой посещал года четыре назад. Сколько их, музыкантов и учителей музыки с консерваторским образованием и без него, прошло перед моими глазами! Уж им-то, казалось, устроиться — раз плюнуть: для пианин, скрипочек и всяких прочих гобоев с барабанами язык знать необязательно. Но не всё так просто: Александр был одним их тех, кто надломился. Но об этом позже, а сначала о том, кто он такой и откуда взялся. 


Его корни в Запорожской области. Отец Александра из райцентра Большой Токмак — того самого, где был построен первый советский колёсный трактор (который, наверное, до сих пор памятником на постаменте ржавеет), а мать из соседней Михайловки. Правда, встретились они, уже будучи солидными людьми. У обоих война уничтожила первые семьи. Муж матери не вернулся с фронта, а семья отца сгинула в немецкой оккупации. Он работал на заводе... Впрочем, его карьера стоит более подробного упоминания. Окончил хедер (еврейская 4-классная школа), работал приказчиком, потом пошёл на мариупольский завод Ильича (хорошо, что отца Ленина не звали, скажем, Дмитрием или Петром), окончил курсы счётных работников, стал трудиться бухгалтером. Когда в сентябре 41-го завод начали эвакуировать, он примчался за своими. В руках у него была заветная бумажка, в которой были спасительные слова: «...принять в число эвакуированных...» Он, жена, сын и дочь могли успеть уехать. Но жена сказала, что не поедет, потому что не может бросить мать. И она осталась с двумя маленькими детьми и парализованной матерью на руках. А он вынужден был уехать вместе с заводом. Больше он их никогда не видел.
Ушёл на фронт, был пехотинцем, прополз, прошагал, пробежал от Курской дуги через Кёнигсберг до Берлина. Хотя в самом Берлине не воевал, приехал сюда из Померании сфотографироваться на фоне Рейхстага. Когда после войны стал разыскивать старший лейтенант Левин свою семью, то получил письмо от человека, который видел его жену и детей среди обречённых. Автору же письма несказанно повезло: «Меня при расстреле ранили в правую руку навылет, и, находясь свыше 4 с половиной часов под двумя трупами (ров уже был почти заполнен), я с трудом смог вечером того же дня выбраться из-под трупов, а затем 20.Х в саду совхоза Ворошилова мне оказали помощь люди, кото- рые обмыли меня от крови и одели (перед расстрелом раздевали до белья)...» А к жене с детишками- несмышлёнышами пули немецкие оказались не столь милостивы.
 Эх, слёзы душат, когда думаешь: за что народу нашему такое выпало? ЗА ЧТО? Вот ещё один (из шести миллионов Холокоста) эпизод, отражённый в Книге Памяти, что я веду с моим товарищем Ехилем Белиловским: охранники вырвали ребёнка у матери, которую гнали в колонне, подбросили вверх и начали стрелять в него, соревнуясь в меткости. Мать на месте сошла с ума, отец тут же получил инфаркт. Фамилия их была Дунаевские. Посмотрите сайт www.nekropol.com — там много подобных историй. Из них сложилась Катастрофа нашего народа. Столько лет прошло, умные поколения выросли, а всё нет ответа на душащий вопрос: «За что?»*.
Вернулся с войны вдовец Хаим-Цви (он же Григорий) Левин. Познакомился с вдовой Асей Золотник. Ему было 37 лет, ей — 35. Как там в песне? «Просто встретились два одиночества»... Позади у обоих были пепелища юности. Но жизнь есть жизнь — разве- ли они у дороги жизни новый костёр. Вскоре у них родился Александр, Шура, как они его называли, о котором я веду рассказ. Именно Шура, а не Саша, потому что имя он получил от дедушки Шлёмы, что в негласных «русско-еврейских святцах» является вполне приемлемой заменой — хоть буквой прорастём сквозь асфальт, раскатанный для нас на русском поле.
Обрезание — это гениальное изобретение еврейского народа — ему сделали подпольно, благо, два дяди по материнской линии ходили в руководителях полуподпольной еврейской общины. Кстати, в этой общине были две Торы, но теперь уже не узнать, как удалось сохранить их во время войны.
Теперь мы знаем, откуда он. Хотя ещё не всё знаем. Он из еврейского двора на проспекте Ленина, в котором жили Рабиновичи, Михельсоны, Блюмкины, Иткины, Лизерзоны и они, Левины. Вот такие «запорожские казаки» населяли их двор. И казачка Ася Левина, работающая в филармонии бухгалтером, очень удивлялась тому, сколько евреев играет в симфоническом оркестре на скрипках. И решила она Шуру тоже отдать учиться на скрипочке. Отец повёл его в музыкальную школу, и после прослушивания педагог Арон Абрамович Кнур сказал: «У этого ребёнка абсолютный слух».
Эти слова решили его судьбу. Ещё бы: тысячам еврейских детей без слуха родители пытались дать приличную профессию — музыку, а тут ещё абсолютный слух. И отец начал водить Шуру на уроки музыки. Сейчас Александр говорит, что ребёнка надо заставлять учиться, а тогда, полагаю, он сильно сопротивлялся учёбе. И если бы не отец, который как-то умудрялся всякий раз уходить с работы, чтобы отводить шестилетнего сына в музыкальную школу, а вечерами находил время делать с ним уроки, музыкантом он бы и со своим абсолютным слухом не стал.
Отец был музыкален, но заниматься музыкой ему не довелось. Может быть, поэтому он вкладывал в Шуру столько сил. Сколько вкладывал? Вот пример. Сольфеджио для детей — высшая математика. Это очень сложный предмет, и если учитель не имеет божественной педагогической искры, то упражнения для развития слуха превращаются в пытку для детей. Ведь каждая из 24-х тональностей имеет свой знак, свои особенности, а их сочетания — это и есть та самая математика, которая даёт навыки петь по нотам без помощи инструмента. Ни один ребёнок не в силах её одолеть самостоятельно. Григорий Левин разобрался в сложной науке нот и разработал систему овладения этой премудростью. Шура сольфеджио одолел легко. За домашние задания по музыке он садился после 8 часов вечера, когда освобождался отец. И так три года.
Три года отец ездил с ним на каждый урок! Три года он делал с ним все домашние задания! И оставил его самостоятельно заниматься лишь тогда, когда убедился, что «аппарат» скрипача установлен и интерес к музыке у ребёнка появился. Это, знаете ли, отцовский подвиг! Вечная слава отцам, выпестовавшим таланты своих детей!
Я спрашиваю Александра, как он относился к такой муштре? И слышу в ответ, что всё его отцом было сделано правильно. Ведь ни одному нормальному ребёнку не может нравиться учиться играть на музыкальном инс- трументе. И ни один ребёнок не одолеет скрипку самостоятельно. Большое значение имеет настрой семьи — он вырос с мыслью, что «Шурик будет скрипачом». Никакой альтернативы его семья ему не оставила. Он обречён был стать музыкантом, и учёба была единственным путём туда.
Он сравнивает советскую систему музыкального образования с западной. «Здесь, — говорит он, — родители водят своих детей на музыку, чтобы те получали «Шпас». А музыка, как, впрочем, любое искусство, это в первую очередь труд. «Шпас» придёт потом, когда ребёнок выйдет на сцену и заиграет. А в учении никакого «Шпаса» нет, есть пот и жалобы на судьбу».
Он рассказывает о немецкой ученице, которую встретил в одной из тех музыкальных школ, где преподаёт сегодня скрипку. Она 10 лет занимается музыкой, а играть так и не научилась. Немецкие учителя, как правило, думают только о своей зарплате, и педагогических амбиций у них не наблюдается. Александр спросил у матери девочки, как, мол, так, вы 10 лет (!) платите за учёбу дочери, и деньги эти выброшены на ветер? Мать ответила, что ничего страшного, девочку она водит для того, чтобы та имела «Шпас». Ну что ж, удовольствия ученица получила, наверное, с избытком, вот только музыкантом она никогда не станет. Не хотят её здесь научить. И не могут.
Ведь здесь нет традиции и методики русской музыкальной скрипичной школы. (Пусть она называ- ется «русской», хотя в основном её создавали еврейские таланты, которых мальчиками их папы заставляли играть на скрипочке в то время, когда другие дети играли в «казаки-разбойники».)
Я спрашиваю Александра, как же объяснить то, что на Западе тоже появляются блестящие музыканты, и он объясняет мне, что основная масса их всё равно прошла русскую школу. Или китайскую, которая тоже выросла из русской. Многие немецкие музыканты учились в Московской или в Киевской консерватории.
Кстати, сам он не поступил во вторую. Но я забежал вперёд. А надо бы рассказать о долгих годах учёбы в музыкальной школе, неплохо он учился и в общеобразовательной, параллельно играл в симфоническом оркестре Дворца пионеров у Иосифа Ароновича Пинзура, потом занимался в музыкальном училище, а уж затем не поступил в Киевскую консерваторию. Его отец поехал с ним в столицу, организовал частные уроки одного из преподавателей консерватории. Тот позанимался с провинциальным еврейским мальчиком, а потом вздохнул: «Гарный хлопчик, тильки ж не туды вы приихалы». Тогда они поехали «туды» — в Ростовскую консерваторию. Её он и закончил. И получил назначение в Якутскую филармонию.
В Якутскую филармонию он не поехал — любимый педагог (я, конечно, специально называю все фамилии с именами-отчествами) Соломон Борисович Куцовский подсказал, что есть место в музучилище Майкопа. Там он и стал преподавать. Да, я забыл сказать, что к тому времени Александр женился, избранница была тоже из музыкальной среды — училась в той же консерватории на отделении фортепиано.
Родился сын. Появилось устойчивое положение: преподавание скрипки, по вечерам — работа в ресторанном оркестре (надо было собирать деньги на лечение врождённой катаракты у сына). Преподавать детям музыку ему нравилось. У него был самый большой на юге России класс альтистов. Всё было нормально — почёт и уважение хорошему работнику. Но советские евреи помнят: их благополучие было эфемерным. Когда прибыла разнарядка на звание заслуженного работника культуры, то выдвинули, конечно, не его, объективно заслужившего быть «заслуженным», а адыгейку. Что ж делать, если не вышел пятым пунктом?
Я, как видите, рассказываю очень быстро. Только что упомянул, что он женился, а уже сообщаю, что брак этот распался. Возник второй. Годы и судьбы вмещаются в несколько слов. Его спутницей жизни стала женщина, тоже имеющая отношение к музыке — Елена была музыковедом. Родился сын Даник. В связи с болезнью отца (матери к тому времени уже не было) Левины вынуждены были сняться из насиженного Майкопа и перебраться в Запорожье. Здесь Александр быстро вжился в музыкальную атмосферу города.
Стал играть в симфоническом оркестре и преподавать в музыкальной школе. Изъездил с оркестром пол-Европы. Из музыкантов оркестра создал свой, более мобильный коллектив — «Миниатюра». При Израильском культурно- информационном центре стал руководить еврейским оркестром «Мазл тов». То есть жизнь была наполнена интересной творческой работой. Да, не было особого благосостояния, но и не нищенствовал. Конечно, заграница, которую он видел из окон комфортабельных автобусов, не могла не поражать. Он рассказывал о ней дома. И однажды они «созрели» — решили потянуться за родственниками в Германию.
Видите, как скоро сказка сказывается? Весной 2002 года они прибыли в наши края. Уже в Унне-Массене ему захотелось обратно; это нестандартно, но объяснимо, наверное. Чем больше он вживался в немецкую жизнь, тем больше не мог в неё вжиться. Жене и сыну всё нравилось, а ему не подходило главное: он потерял здесь своё достоинство. Мужчина должен знать себе цену, считал Александр, а здесь он стоил малого: не кормилец, не гражданин, не авторитет...
Мы все прошли через это, но он не прошёл, застрял в начале пути. Он понимал, что здесь он навсегда чужой, что никогда не одолеть ему мес- тного менталитета, языка, да и возраст не самый для эмиграции ласковый...
В один пре- красный момент он почувствовал себя на краю пропасти. Александр очень неохотно говорит об этом периоде, но я сам помню, что он решил возвратиться. А почему бы и нет? Там он был уважаемым преподавателем музыки, здесь — не уважаемый даже самим собой «социальщик». Там он по украинским меркам неплохо зарабатывал, здесь его семья, будто ущербная, вынуждена протягивать руку государству. Там его сын стал дипломантом серьёзного детского музыкального фес- тиваля, здесь у него нет денег на оплату нормального преподавателя фортепиано. Вместе с музыкой его Даник потерял, кстати, и любимую математику — там он занимался в гимназии с физико-математическим уклоном и успешно участвовал в олимпиадах. А здесь уровень знаний в массовых общеобразовательных школах хорошо известен. В общем, чтобы не упасть в пропасть, нужно было повернуть назад. Я отговаривал его от этого шага, как мог. Долгое время мы не виделись. Потом я слышал, что он вроде прижился. Пустил корни. Если корнями можно назвать двух детей, родившихся уже на немецкой земле. Марку чуть больше трёх лет, Кире-Анастасии — пол- тора.
Марка назвали в честь сына отца — Марата, который остался во рву Мариуполя. Ему было тогда 5 лет, и отец очень хотел, чтобы память о нём осталась на этой земле. Ведь память о человеке живёт столько, сколько живёт его имя. Марк вырастет с именем своего расстрелянного 5-летнего дяди и всё с тем же вопросом: «За что?». Анастасию же назвали в честь двух бабушек, одна из которых была Асей.
Вот такие корни пустил здесь Александр. Хотя какие это корни — это новые ростки. Древо Левиных теперь уж точно будет расти на немецкой земле. В один прекрасный (для нашей общины) день я позвонил Александру и предложил создать еврейский оркестр. Он согласился. И создал. Он вообще человек неуёмной энергии. И немалого таланта. Ему 58 лет, и скажите: какой «социал» погонит его на работу? Это он сам себя погнал. Вместо того чтобы спокойно жить и заниматься любимой рыбалкой, он препо- даёт детям скрипку, возвращая львиную долю заработанного государству. Мы знаем, что на его месте многие на таких условиях предпочитают не работать. А Александр Левин без дела не может.
 Наш оркестр уже дважды выступал на праздниках, оба раза на «ура». Зрители почувствовали, что его аранжировки отличают тонкий вкус и нестандартные решения. Присутствующие на выступлении влиятельные люди уже предложили нашему оркестру принять участие в новом проекте. Так что коллективу вскоре понадобятся, очевидно, новые музыканты и солисты.
Он не говорит, что всё в его жизни устроилось. Мои вопросы об этом расценил как попытку журналиста найти для очерка хеппи-энд. Про себя же сказал, что он, как червяк, которого режут, но и в таком виде он продолжает жить. Я и сам понимаю, что не всё может вдруг стать гладким. Эмиграция — это очень тяжё- лый и длительный процесс. И жизнь вообще — непростая штука. Но кто победил себя однажды, справится с любыми трудностями. А Александр Левин может уже праздновать победу. И побед у него впереди, в том числе творческих и педагогических, будет ещё немало. Именно это мне подсказывает весь мой жизненный опыт.
Лев ШВАРЦМАН

* Всем, кто ещё не заполнил анкеты на своих погибших во время войны родственников для музея Катастрофы еврейского народа Яд ва-Шем и для Книги Памяти сайта www.nekropol.com, предлагаем обратиться в общину «Перуш». Ни одному имени мы не должны дать «забыться». Заполнение анкет происходит по воскресеньям с 10 до 13 часов.
 
-.png   +.png

Main Menu
Aktuell
Wissen
Web
Kontakt
Evangeliumskirche Glaubensgeneration in Mission Gottesreich "Eine umfassende Übersicht über die Evangelikale Szene in Deutschland. Uneingeschränkt empfehlenswert!"

Image

Wir wehren uns gegen Judenmission

 

     
Juden & Jesus
                  
                                        
Antizionismus


Zionismus


© August 2017 Maschiach.de // Roman Gorbachov // Blog // Umsetzung // Datenschutzerklärung // Impressum