Не случись тогда Катастрофы...

До сих пор этот рассказ не слышал ни один журналист, потому что рассказать — значит как бы ещё раз пережить. А это очень трудно. Для «Делет» было сделано исключение. Может, подействовал простой довод: такие истории не должны исчезать, мы обязаны их сохранить для наших внуков. Так или иначе, рассказ прозвучал, я попытаюсь лишь его передать. Наум родился в 1923 году в маленьком белорусско-еврейском местечке Чашники Витебской области в семье крестьян. После революции его родители, Лазарь и Геля, стали членами сельскохозяйственной артели с арендованными двумя гектарами земли и общественными орудиями труда. Эту землю отобрали только с началом коллективизации, а до тех пор они, как могли, выживали: лошадь, корова, большой огород... Наум, как и все дети, посещал хедер, а потом еврейскую школу, которая в первую очередь была всё-таки советской, а уж потом национальной. Из еврейского здесь был только идиш, на котором преподавались все предметы, всё остальное еврейское попросту пресекалось. 

Например, в первый пасхальный вечер, когда все еврейские семьи начинали седер, в еврейской (!) школе детей специально задерживали допоздна. Но дома всё равно их ждали, и пусть поздно (пасхальные свечи полагается зажигать за 18 минут до захода солнца), но садились все вместе за праздничный стол: «Благословен ты, Господи, Боже наш, Царь Вселенной, повелевший нам зажигать праздничные свечи!» Нелегко поломать традиции в посёлке, в котором до революции было 8 синагог, но советская власть решала и не такие задачи. Родители Наума были людьми не очень образованными: мама, например, окончила всего 3 класса, но детям, кстати, помогала решать задачки аж до шестого. Отец был набожным человеком, а одна из главных заповедей какая? — правильно: заботиться о своей семье. Вот он и делал это в поте лица. Советскую власть евреи не любили, а за что её любить? За то, что в Белоруссии в 1934-м люди от голода умирали? За невозможность прожить на заработанное честным трудом и необходимость скрывать доходы? За страх, не позволяющий говорить при детях о наболевшем? За то, что власть пыталась вырастить миллионы Павликов Морозовых? Так что, когда перед войной показывали фильм «Профессор Мамлок»,рассказывающий о преследованиях евреев в нацистской Германии, отец, как и другие евреи, счёл его советской пропагандой, не поверил фильму. Да и все помнили немцев-оккупантов из 1918 года: приличные люди были, европейцы. Поэтому, когда началась война, никто и не думал уезжать. От бомб разве что спрятаться, самый первый период где-нибудь в деревне переждать.

К тому времени Наум окончил 6 классов еврейской школы, которую, несмотря на полную лояльность к власти, всё же в 1937 г. благополучно закрыли. Пошёл в вечернюю, а днём устроился учеником телеграфиста. Им он и проработал до самой войны. Азбукой американца Сэмюэля Морзе передавал и принимал чужие радости и горести. А потом пришло: «Сегодня, 22 июня, без объявления войны...» Казалось, беда коснётся в первую очередь брата, которого призвали ещё в 1940 г. в армию, и теперь он мог на фронте погибнуть. Но вышло по-другому: брат выжил, все остальные погибли. Они жили в 400 км от границы, и уже 4 июля немцы вошли в Чашники. Поверили в опасность и эвакуировались всего три еврейские семьи, остальные не догадывались, что их ожидает. Да и эвакуация не была организована, наоборот, власти предупреждали: того, кто оставит рабочее место, ждёт расстрел.

Немцы в местечке не задержались — назначили новую администрацию и пошли дальше. Во второй раз за последнюю четверть века тот, кто был никем, стал всем. Слесаря Сороку поставили комендантом, фотографа Галыну назначили бургомистром, уголовника Николайчика, получившего 10 лет и освобождённого новой властью из заключения, — начальником полиции. Новое начальство рьяно исполняло предписания оккупантов: всем евреям нанести на дома шестиконечные звёзды, а на одежду «латы» — нашивки жёлтого цвета на грудь и спину, на рукав же — тоже Звезду Давида. Корову отобрали, лошадь ещё раньше Советы реквизировали на нужды Красной армии. Швейную машинку сами отдали «на сохранение» соседям-белорусам. Гетто в Чашниках создано не было — не имело смысла евреев ограждать, они и так в центре посёлка компактно жили. Заставили выбрать еврейского старосту, чтобы на работы распределял. Да деньги на взятки и выкупы новой администрации среди своих собирал. Работали на железной дороге, тяжело работали, вместо лошадей таскали шпалы, песок, воду... На торфяные работы евреев гнали. Выживали, нелегально выменивая у крестьян на продукты всё, что оставалось в доме. Начальству кланяться приказали, удар дубинкой за невыполнение е заставлял себя ждать. Неевреям в еврейский район заходить запрещалось. В общем, ничего нового: средневековье посреди Европы в середине 20-го просвещённого века. В шаббат, 14 февраля 1942 года, в местечко вошёл немецкий карательный отряд. Полицейские со всего района на лошадях окружили улицы, где жили евреи. Согнали их в Дом культуры, бывшую церковь. А потом вывели за посёлок и расстреляли всех в песчаном карьере. 1200 человек. Мужчин, женщин, стариков и детей. 1200 миров потушили. Среди них и родителей Наума и его 17-летнюю сестру Лизу. Сам Наум в этот день работал на плотине — лёд сбивали. После обеда на работу не пустили, догадался, что ждёт, решил спасаться. Побежал за кузеном Бумой, но не нашёл его, а встретил двоюродного племянника, 15-летнего Сёму, — вместе решили уходить. За местечко пробраться не удалось — кругом полиция на лошадях шныряет. Прокрались в недостроенный пустующий дом, стоящий уже под крышей, залезли на доски под стропила и там провели этот субботний день. Вы не забыли, уважаемые читатели, что дело происходит в феврале? А они ещё и без еды. Ночью тихонько вылезли. Из еврейских домов соседи-мародёры растаскивают всё, что осталось навсегда беспризорным. За посёлком выстрелы, окончательно ликвидирующие в Чашниках извечный еврейский вопрос. Когда вернулись, увидели пару молодожёнов, обсуждающих возможность тоже спрятаться под стропилами. Однако ненадёжным показалось им это место, решили пойти к своей подруге-нееврейке — авось спрячет. Не получится у них, погибнут молодожёны, не успев насладиться своей любовью.

А мальчики провели в этом доме ещё сутки, опять на морозе и опять без еды. Правда, голода совсем не чувствовали — живот бы спасти! В старом начении этого слова, когда «живот» и «жизнь» синонимами были — ведь слово «живот» в слове «живой» отчётливо просматривается. Когда стрельба стихла, они ночью из посёлка ушли. В ближайшей деревне знакомый крестьянин дал полбуханки хлеба и указал на сарай с сеном. В дом не пустил: найдут евреев — всю семью расстреляют. Отлежались, отогрелись в сене, пошли в следующую деревню. Попались на глаза полицаю, он погнался за ними, но стрелять почему-то не стал. Так они добрались до их тёти Хаи, живущей в одной из деревень. Переночевали у неё — в деревнях ещё спокойно было, евреев пока не убивали. Поведали, что случилось в Чашниках, утром пошли дальше. Так и ходили по глухим деревням, рассказывая «легенду»: учились, мол, они в ФЗУ (для молодых наших читателей поясним, что это фабрично-заводское училище, где овладевали рабочими профессиями), а теперь вот идут домой, в Невель. Город этот придумали, потому что знакомый радист из Чашников накануне выловил информацию в эфире, что Невель русские уже освободили. Повсюду их кормили: картошки не жалели — в хатах всего полно было, поскольку крестьяне из порушенных немцами колхозов всё растащили. Жаль только, что пост как раз был — картошка да хлеб в избах преобладали. Так и шли. По субботам и воскресеньям отогревались тайком в ещё не остывших банях. Искали бедные хаты — в богатых скорее продадут.

В одной из изб хозяин оказался толковым мужиком. «Ребята, я вижу, кто вы, — сказал он, — и знаю, что вам надо. На Невель не идите, не пройдёте. Идите через низы». Низы — это болота. Он подробно объяснил маршрут. Они пошли. Уже перед болотами зашли в какую-то деревню. «Вашего брата здесь продают за пачку махорки», — сказал хозяин дома, куда они заглянули. Поспешили уйти от греха подальше. Но уже знали: Россия рядом. Через пару дней прошли болота — снег был выше колен — и вышли к какой-то деревне. Встретились два мужика, оказались партизанами. Ночью провели их через лес. Дальше была уже освобождённая от немцев Калининская область. Пошли к райцентру. Здесь в хатах не кормили — у самих ничего не было. По дороге они отрезали куски плоти у павших и лежащих у дорог лошадей, заходили в избы, варили это мясо, ели вместе с хозяевами. Наконец добрались до райцентра. Сразу обратились в военкомат. Сёме, малолетке, отказали, а Наума, горевшего желанием отомстить фашистам за родителей и сестру, взяли в армию. Но отправили... в спецлагерь НКВД. Здесь «фильтровали» всех подозрительных. Таких тут оказалось тысяч десять: выбравшихся из окружения, пришедших с оккупированной территории, заподозренных в сотрудничестве с оккупантами...

Днём приходилось работать на лесозаготовках, по ночам проходили допросы. У Наума допытывались: с какой целью перешёл через линию фронта? как сумел пробраться через немецкие территории? почему выжил при расстреле? какое задание получил от немцев? Полтора месяца мучили. Кормили плохо, работать приходилось тяжело.

Однажды взяли его к одному офицеру, дров тому напилить, Наум ему рассказал о своих мытарствах. Тот (скорее всего, он был евреем) поверил соплеменнику, посодействовал: уже через два дня Наума отправили в запасной полк. Обучили на миномётчика. Кормили отвратительно — советские солдаты овёс у лошадей воровали и жевали его.

Потом фронт, воевать пришлось связистом — его гражданская специальность оказалась на войне дефицитной. Начал войну он под Можайском, прошёл Курскую дугу, Белоруссию, Польшу, Восточную Пруссию, Данциг. Закончил под Ростоком. Воевал хорошо, плохим бойцам медали «За отвагу» и «За боевые заслуги» не дают и ордена Красной Звезды и Отечественной войны не вручают. Демобилизовали в 1947 году. Поехал на родину — там всего три еврейские семьи живут: в двух мужчины до войны работали в пожарной команде, смогли удрать от немцев на лошадях, ещё один человек, родственник, кстати, тоже спастись умудрился. И ещё одна кузина выжила, Роза вместе с подругой пробралась через оккупированную территорию к своим. Теперь они случайно встретились в Чашниках. Их родных Чашниках. Но уже других: без 1200 евреев. Здесь делать было нечего. Он поехал к родственнику в Брест. Там Наум и обосновался. Там же он познакомился с Полиной. Расскажем и её историю.

П олина жила в Бобруйске. Выросла в рабочей семье: отец, бывший красный партизан, работал на швейной фабрике, мама шила на дому. Именно мама заставила отца выйти из партии, и, как ни странно, это ему безболезненно удалось.

И в этой семье, как и в других еврейских, не было особых поводов быть довольными советской властью. Праздники еврейские, например, надо было отмечать осторожно, при закрытых ставнях и выставленных на улице дежурных.

Полина посещала белорусскую школу, выпускной вечер пришёлся на 21 июня 1941 года. Под утро началась война. Отец эвакуироваться не смог — некому было заменить его, мастера, на швейной фабрике. Да и радио убеждало, что надо сохранять спокойствие, не паниковать. Бывший красный партизан верил радио. И 16-летняя Полина тоже. Когда их квартирант, молодой еврей, работающий корреспондентом на местном радио, сказал, мол, не верьте пропаганде, надо убегать, есть одно место в поезде, пусть хотя бы Полина эвакуируется, она отказалась.

Так семья оказалась в гетто. Поместили их вместе с другими людьми в маленькой комнатушке, 8 человек на нескольких квадратных метрах. И началась жизнь с постоянным присутствием смерти. Сначала увезли отца, вроде на работу, но больше они его не увидели. Так устроен человек: на жизнь надеялись, несмотря ни на что. А вот когда мать увидела в окно, как гонят по улице её золовку с ребёнком на руках, в дорогой шубе, босоногую, и, когда ребёнок заплакал, немец спокойно выстрелил ему в голову, то поняла: это конец — хотя бы Полине надо бежать. Сама же Полина с подругой Маней Рубинзон давно хотела убежать, да всё не решалась оставить мать. А теперь, когда мама сама начала настаивать на побеге, уже мама Мани ни за что ту не отпускала: куда дети побегут? — там верная смерть, а здесь, даст Бог, спасёмся. Но, когда их повели на расстрел, как раз на ноябрьские праздники, Полина и Маня, выбрав момент, выскользнули незаметно из колонны, свернули на одну из улиц и скрылись. Спрятались в пустом доме, через две ночи пошли к соседке — белоруске. Та накормила их, одела, но спрятать не осмелилась. Вынуждены были сами скрываться. Маня была блондинкой, ей приходилось убежище покидать, чтобы продукты добывать. А когда вместе выходили, то Мане приходилось ещё и за подругу говорить. Дело в том, что Полина картавила, не скроешь с таким произношением еврейства, они и придумали, мол, она глухонемая. Чуть не попались, кстати. Недели две прятались у знакомых на окраине города. У тех дочь была, и, когда она своему парню отказала в руке и сердце, тот пригрозил: «Не пойдёшь за меня, расскажу, кого вы прячете!» Пришлось в ту же ночь уходить.

Услышали, что в Глузске евреи ещё живы, пошли туда. Но недолго там пробыли, акция и в Глузске началась. Все евреи молиться стали. Девушки знали: не поможет им Бог, отвернулся он от народа своего. И опять они убежали, и опять цвет волос Мани спасал их. В своих скитаниях встречали разных людей, скрывавшихся в лесу. В основном это были вышедшие из окружения солдаты, но были и местные евреи, которым удалось спастись. Подруги работали в крестьянских хозяйствах. Прятались. Потом ушли в партизаны. После освобождения Полина служила ещё до конца войны в госпитале. Возвращаться ей тоже было некуда. Она поехала в Минск, чтобы что-нибудь узнать о судьбе сестры, студентки мединститута. Остановилась в семье кузины Сусанны. Муж её был белорусом, и была у них доченька, 5-летняя Галя. Так вот, этот белорус, Сергей его звали, когда немцы пришли, просто выгнал жену-жидовку из дому, а заодно и свою 5-летнюю дочку, наполовину жидовку. Публично выгнал, со скандалом, все соседи видели и слышали. А ночью пришёл в условное место за женой, привёл её с дочкой обратно домой. Оказывается, спектакль специально для соседей устроил, чтобы не заподозрили те, что дома жену прятать будет. Всю войну в подвале сарая скрывал их. Поленницей подвал заложил и дверь в подпол тоже замаскировал. Спас он жизнь жене и дочери. И с партизанами, кстати, сотрудничал.

А судьбу сестры Полине узнать так и не удалось — сгинула где-то. Всего 20 лет ей было. Полина осталась в Минске, поступила в институт, на экономиста. Работала. Однажды поехала в гости к Мане, подруга жила в Бресте, встретилась там с Наумом. Как пелось в более поздней песне: «Просто встретились два одиночества». Нет, слабо сказано — две выжженные души встретились. Оставшиеся жить за всех своих уничтоженных родственников. Это не одиночество, это страшнее, это то, что евреи назвали на иврите «Шоа». Всесожжение. Выжженность. Пустота. Как жить с этим? Но наш народ выжил. Потеряв шесть миллионов из восемнадцати.

Наум и Полина пропорционально потеряли много больше. Но тоже выжили. Работали. Наум техникум окончил, стал товароведом. Хотите верьте, хотите нет — у него в трудовой книжке всего одна запись, сделанная в 1947 году: «Принят на работу...». У них выросли две дочери. Время лечит. И летит.

Пришла пора оставлять Белоруссию, уже и часть багажа была отправлена в Израиль, но дочери засобирались в Германию. А куда им без детей, без внуков: семья — это высший еврейский приоритет. Конечно, трудно было решиться сюда приехать, но ничего, евреи всюду и ко всему приспосабливаются. Да и страна эта давно от скверны очистилась. Они живут в Мюльхайме уже 13 лет. Славно живут супруги Пуховицкие. Благодарны Германии, что позаботилась об их старости. Радуются успехам детей. Тому, что внуки в свободной стране растут. Уже и правнучка Анастасия миру улыбается. А не случись тогда спасения... Хотя лучше б не случилось тогда Катастрофы. Не случись тогда Катастрофы, нас бы сейчас в мире было не 14 миллионов, а минимум 21. И каким бы был этот мир сейчас? Не случись тогда Катастрофы...

Постскриптум  Двоюродный брат Бума, которого Наум разыскивал в день акции, погиб.  Сёма работал в колхозе, был призван в армию, воевал с Японией, поселился в Ленинграде, женился, имел двух сыновей, в 60 лет с ним случился инсульт. Умер в США в возрасте примерно 62 лет.  Тётю Хаю, которая жила в белорусском селе, расстреляли. Вместе с двумя дочерьми, одна из которых была замужем за белорусом.  Коменданта Чашников Сороку убили партизаны. Судьба других пособников неизвестна.

 Двоюродная сестра Роза, которая тоже спаслась, жила в Москве. В 1990 г. уехала в Израиль. Спустя год умерла там от сердечной недостаточности, вызванной приступом страха во время ракетного обстрела иракскими ракетами «Скад».  По подсчётам Розы, семья Пуховицких потеряла во время войны около 300 человек.  Полина потеряла 38 родственников.  Выжили только те евреи Чашников, которые уехали из посёлка до войны. Двое из них собрали среди родных погибших деньги, на которые в середине 60-х годов построили на месте расстрела памятник. Указать на нём национальность погибших советская власть не позволила. На открытие памятника приехало примерно 100 родственников. Они договорились приезжать сюда каждую последнюю субботу мая.

С началом выездной волны людей становилось всё меньше. На последнюю встречу в 1993 г. приехали три человека: супруги Пуховицкие и Аркадий Пуховицкий — однофамилец, тоже выживший в Катастрофу. Его прятали белорусские коллеги его отца, потом он воевал в партизанах. Репатриировался. Живёт в Иерусалиме.

 

Лев ШВАРЦМАН

 
-.png   +.png

Main Menu
Aktuell
Wissen
Web
Kontakt
Evangeliumskirche Glaubensgeneration in Mission Gottesreich "Eine umfassende Übersicht über die Evangelikale Szene in Deutschland. Uneingeschränkt empfehlenswert!"

Image

Wir wehren uns gegen Judenmission

 

     
Juden & Jesus
                  
                                        
Antizionismus


Zionismus


© August 2017 Maschiach.de // Roman Gorbachov // Blog // Umsetzung // Datenschutzerklärung // Impressum