Не пугай говорящих на идиш

Как-то я был на выступлении немецкой актрисы Сабины Райс, читающей письма погибшей в Освенциме еврейской писательницы Гертруд Кольмар. Во втором отделении Сабина пела еврейские песни, общалась с публикой, переводила песни с идиш на немецкий. Вдруг кто-то из зрителей уточнил перевод одного слова. В паузе я подошёл к нему и спросил, откуда он знает идиш. Он ответил просто: «Выучил». Мы обменялись телефонами. Потом встретились. Конечно, меня интересовала «любимая» еврейская тема. Но в какую-то минуту разговор повернулся в неожиданную сторону.

Его зовут Хайо Кемпер. Он родился в Херне более полувека назад. Отец его был врачом, во время войны служил во Франции. Лечил раненых и больных немецких солдат, больных в основном дурными болезнями, приобретёнными у французских барышень. (Вспомнилась у Эренбурга парижская проститутка, из патриотических порывов заражающая немецких солдат сифилисом.) В 42-м штабс-офицер Кемпер взял отпуск и женился на немецкой девушке из Словакии, после смерти матери она переехала к тёте в Оберхаузен, где они и познакомились. Так что у моего собеседника в жилах играет коктейль из немецкой, словацкой и венгерской крови. (Девичья фамилия матери была Моско, что на венгерском означает «медведь, мишка» — уж не от этого ли слова происходит название российской столицы и реки, на которой она стоит?)

Брак родителей оказался «бракованным»: с самого начала это былмезальянс — маму привлекла возможность повысить социальный статус благодаря замужеству с врачом. Ради этого она даже рассталась с женихом. Тот от обиды женился на её сестре. И прожил, кстати, счастливую жизнь. А в семье родителей любви не было. Может быть, поэтому отец и стал пить. Ну и от «не переработанной» в себе войны, которая завершилась для него американским пленом. Жизнь развенчала странную смесь из вбитых в его голову нацистских и благоприобретённых коммунистических догм. Надо полагать, что в понятии «национал-социализм» его больше привлекало второе слово. Так и прошла вся его жизнь: несчастная молодость, выпавшая на время нацизма, и несчастливая семья. Алкоголь и костный туберкулёз постепенно разрушили его здоровье и личность.

Что вынес Хайо из детства? Во-первых, любовь к языкам, привитую французским, который хорошо знал отец, и венгерским, на который переходила со своими сёстрами мать, когда не хотела, чтобы муж понимал её. В школе помимо фран цузского Хайо учил ещё английский и латынь. Однажды, гостя в каникулы у род ственников в Леверкузене, он нашёл там самоучитель русского языка.

Увлёкся. Но выучить язык по книжке — это не значит уметь разговаривать. Напомню, что в то время в Западной Германии русских встретить было нелегко, не то что сейчас. Хайо изредка покупал «Известия» и «Правду», однажды книжку на русском нашёл, но это всё не помогало говорить. Он слушал московское радио, благо, здесь его не глушили, как в СССР, западные «голоса». Но всё равно говорить ему было не с кем. А очень хотелось проверить себя. Как-то лет в 17 он поехал на каникулы в Вену к той самой тёте, на которой женился бывший мамин ухажёр. В районе, где жила тётя, было много иностранных представительств. Хайо набрался смелости, подошёл к воротам Посольства Советского Союза и позвонил. Когда ему открыли, он попробовал сказать: «Я учил русский язык, я хочу говорить по-русски...» Его впустили, подошла женщина средних лет, она с ним проговорила минут 20. ОНАЕГО ПОНИМАЛА!!! В конце разговора сотрудница посольства подарила ему учебник русского языка — он до сих пор стоит у него на полке. Так он почувствовал могущество языков. С ними он и связал всю жизнь. Впрочем, не только с ними. Когда ему было 12 лет, в школу привезли разные музыкальные инструменты и предложили детямвзять их бесплатно напрокат, чтобы учиться. Ему вдруг захотелось попробовать, и он выбрал себе скрипку. Обычно к учителям музыки детей приводят родители, здесь же он пришёл сам и сказал: «Я хочу научиться играть». Такого учительница ещё не видела, она согласилась. А родители решили для пробы оплачивать эти уроки — настолько горячо он их об этом просил. Кстати, когда в семье не было денег, а такое за 8 лет занятий бывало, учительница соглашалась учить его бесплатно — такая страсть у мальчишки оказалась к музыке. Потом Хайо стал играть в камерном оркестре Херне.

И до сих пор там играет. По понедельникам ездит на репетиции. Но продолжим рассказ о языках. Школу он окончил хорошо, аттестат позволял пойти по стопам отца — поступить в медицинский. Но он выбирал между музыкой и языками. Главная страсть победила — он определился в Бохумский университет на французский и русский языки. Третьим решил взять румынский. Одолел он его легко. Решил не останавливаться. Пришёл черёд венгерского, потом албанского, голландского, латышского... Всё он учил самостоятельно, по словарям и самоучителям. Однажды Хайо поехал в Бухарест, чтобы совершенствовать румынский, там друзья повели его на спектакль еврейского театра. Интерес к идиш оказался пробуждённым. Он купил пластинку с еврейскими песнями. Понравилось, начал подпевать. Потом купил самоучитель. Идиш поразил его уникальной смесью немецкого, иврита и славянских языков.

Он стал посещать группу изучения идиша при кафедре германистики Дюссельдорфского университета. Там однажды познакомился со Шмуэлем Ацмоном — директором театра на идиш из Тель-Авива. Тот пригласил молодого немца, говорящего на идиш, на спектакль.

Вечер Хайо провёл с труппой: болтали, пели песни, шутили... Потом на Неделю дружбы с Израилем театр приехал на гастроли. Потребовался синхронный перевод для немецкой публики — пригласили Хайо. Он, в свою очередь, ездил в гости к новым друзьям в Израиль. А изучение языков меж тем продолжалось. Он специализировался на европейских: испанский, итальянский, португальский... Чем больше языков он познавал, тем легче было учить следующий. Теперь он знает практически все германские, славянские и романские. И балтийские не чужды ему. Есть в обойме Хайо и экзотические языки, такие как каталанский (на нём говорят в Андорре и в некоторых провинциях Испании), гальский (шотландский), креольские (языки межнационального общения). Он читает и понимает украинский, белорусский, болгарский, хорватский, словенский, польский, литовский...

Университет он давно бросил — разве нужен он полиглоту? Нет, в изучении языков его помощниками являются только словари, учебники и путешествия. Работает он, само собой, переводчиком. Я не мог, конечно, проверить его знания языков, только убедился, что он говорит свободно по-русски, на идиш и по-румынски. Хайо сожалеет, что не выучил русский мат. Ну, в этом я ему не помощник. Хотя совет дать могу: пусть прислушается к местной молодёжи, говорящей по-русски, в поездах, автобусах, на улице... и не только к молодёжи. Иногда жалеешь, что понимаешь язык. Наша беседа время от времени возвращалась в еврейское русло, и мы в который раз заговорили о нацизме. О вине немецкого народа и о невиновности послевоенных поколений. О том, почему многих немцев нервирует «избыток» мероприятий и разговоров на тему Холокоста. О том, как относятся они к своему прошлому. И тут он сказал: «Как, например, я могу относиться к временам, когда уничтожали евреев и гомосексуалистов? — и добавил. — Я же тоже гомосексуалист».

У нас в клубе «Бекицер» была однажды дискуссия об отношении к гомосексуализму. Помню, какой был жаркий спор между теми, кто ещё по-советски воспринимает это отклонение от нормы в сексуальной ориентации, то есть как страшный порок, и теми, кто впитал западные ценности, требующие уважительного отношения к человеку, который не такой, как вы. В том разговоре мы все были теоретиками, полагаю, что никого «неправильной» ориентации среди нас не было, по крайней мере никто в этом не признался. А тут передо мной сидел человек, который совершенно спокойно определяет себя как гомосексуалист. Невероятная человеческая и журналистская удача! Вот суть его ответов на мои вопросы. Что у него что-то «не так», он начал понимать ещё в переходном возрасте — все его сексуальные фантазии не были связаны с девочками. Лишь спустя много времени Хайо осознал, что он «голубой». Поначалу воспри нял это как катастрофу. Он пытался иметь сексуальные контакты с женщинами, их у него было две, но они не порадовали его. Он понял, что его внутренний мир, все его интересы настроены на мужчин, и не стал сопротивляться природе. У него было несколько долговременных союзов с мужчинами, в которых он бывал счастлив. Хайо авторитетно говорит, что это не извращение, что так порой бывает, когда в мужской оболочке живёт женщина. Он считает, что приверженцы однополой любви — люди эмоциональные, с тонкой душевной организацией. Я его спросил, если всё дело в природе, то почему так много «голубых» в искусстве, может, всё же в окружающей среде причина? Он в ответ спросил, чем в таком случае можно объяснить большое количество в искусстве евреев, и изрёк: «Нет культуры и искусства без евреев и голубых». Он считает причиной этому то, что, как и евреи, «голубые» умеют смеяться над собою, хотя у них есть много поводов плакать. И добавил, что всё дело в смеси мужской оболочки и женской сути (большинство людей искусства играют в гомосексуальном партнёрстве женскую роль) — эта комбинация высекает небывалую творческую искру.

...Отцу он не рассказал о своих пристрастиях. Но тот догадывался. Когда Хайо было 19 лет, это было незадолго до смерти отца, тот спросил, почему у него нет девушки, и, как обычно в таких разговорах, похвастал: «В твоём возрасте я уже, знаешь, сколько их
перешерстил?!» Хайо честно ответил, что девушки его не интересуют. Отец спросил: «Ты что, гомик? Мне это противно, но если это правда, то одно успокаивает — в этом ничего нового нет. Не говори только об этом маме...»

Он не сказал. Но долго думал над тем, что правильней: утаить свою суть или рассказать правду? Мучился этим. Поделился своей проблемой с матерью школьного друга, и та сказала: «Я вижу, что для тебя это серьёзная проблема. Лучше, конечно, не говорить, но если есть большая потребность высказаться, то сделай это». Он позвонил маме, объяснил, что нужно срочно поговорить. Они ужинали, но разговор она всё время уводила в сторону. Хайо понял, что она всё знает, но не хочет об этом слышать. Потом он узнал, что свою материнскую боль она уже обсуждала с другими людьми. Так они об этом никогда и не поговорили. Хотя мама видела, что у него есть друг. Она сказала как-то: «Не приходите, когда я есть». Но потом лёд непонимания оказался растопленным: мать молча приняла его особенность. Не принял только дядя, тот самый, из Вены, который когда-то был женихом матери. Категорически не принял: «Я не хочу иметь с тобой ничего общего!» Что ж, на просвещённом Западе и такое бывало. 15 лет назад он узнал, что у него положительный результат на ВИЧ-инфекцию. Он не знает, кто его заразил. Ему приходится принимать много медикаментов. Как он говорит, если повезёт, то сможет ещё пожить, а если нет...

В этот вечер мы долго говорили. Об израильско-арабском конфликте, о терроризме, о европейской политике в отношении Ближнего Востока, о русских немцах, о наследственности, о поэзии, о рекламе, об оркестре нашей общины, о переводах и много о чём другом.

Не во всём, естественно, наши взгляды совпадали, и это неудивительно. Я старше его. Он вырос в свободной Германии, я — в тюрьме народов. Его отец был офицером фашистской армии, моего, как бессарабца, взяли лишь на трудовой фронт, медаль «За победу над Германией» у него, конечно, была. Я считаю, что с террористами надо разговаривать их языком, — он считает по-другому. Он гомосексуалист — я же всегда считал женщину одним из главных смыслов жизни, то есть я, как и классик, полагаю, что мужчины без женского общества глупеют. Он, очевидно, глупеет без мужского
общества.

Короче, нас разделяет пропасть. Но, когда он заговорил на идиш, я понял, что через эту пропасть лежит прочный мост. Я понимал идиш с детства, но считал его неполноцен ным языком, так, блеклой копией немецкого с разными примесями. Но однажды на еврейском конгрессе в Москве мне посчастливилось из уст писателя-идишиста из Черновиц Иосифа Бурга услышать такую фразу: «Нам не следует забывать идиш хотя бы потому, что на этом языке последние слова в жизни произнесли 6 миллионов евреев!»

Тогда, в 1991-м году, приехав домой, я начал брать уроки идиш. Одолел алфавит, начал читать, стал практиковаться в разговоре с мамой. Потом нехватка времени взяла своё. А после приезда в Германию немецкий вытеснил идиш напрочь — я теперь не могу на нём говорить. А тут передо мной сидел немец и говорил на бессарабском идиш, и я чувствовал, как много нас объединяет. И я, путая немецкий и идиш, что-то отвечал ему. И думал о нашем различии, как о пустяках, которые не должны пугать тех, кто говорит на идиш.

Лев ШВАРЦМАН
 
-.png   +.png

Main Menu
Aktuell
Wissen
Web
Kontakt
Evangeliumskirche Glaubensgeneration in Mission Gottesreich "Eine umfassende Übersicht über die Evangelikale Szene in Deutschland. Uneingeschränkt empfehlenswert!"

Image

Wir wehren uns gegen Judenmission

 

     
Juden & Jesus
                  
                                        
Antizionismus


Zionismus


© September 2017 Maschiach.de // Roman Gorbachov // Blog // Umsetzung // Datenschutzerklärung // Impressum